Сайт » Мои публикации » Истории » ВЕРОЧКИНА СУДЬБА

ВЕРОЧКИНА СУДЬБА

Эмма Алексеевна, в отличие от своих коллег, любила классное руководство. Благодаря этой обязанности она получала санкционированный доступ к тому, что обычно скрыто от глаз и определялось как частная жизнь. А Эмма Алексеевна была любопытна. С этой целью она совершала посещения домов своих учеников и потом взахлеб рассказывала мужу и подружкам душещипательные семейные истории, описывала планировку квартиры, чешский сервиз, из которого угощали чаем, увешанные коврами стены или убогость обстановки, сплетенные хозяйкой кашпо, выращенные фиалки, грязную посуду в раковине, запах кошачьего туалета и многое другое. Еще учительницу занимали детские взаимоотношения — кто с кем дружит, кто в кого влюблен, кто кому строит козни. Она пыталась играть в подругу, мудрую наставницу в сердечных делах, заново переживая cвою давно ушедшую юность. Нынешний восьмой класс был богат переживаниями и историями. Считалось, что он очень тяжелый, учителя сочувствовали Эмме Алексеевне: «Как вы с ними справляетесь? Мальчики — хулиганы отпетые, чего только Буряк стоит! Девочки пытаются краситься и юбки до пупа укоротили. Что из них вырастет!?». Она не спорила, пусть будет так, лишний бонус для получения премии и отгулов — у меня тяжелый класс!

Сегодня первый урок был в 8 «А». Эмма Алексеевна, по пути к кабинету пыталась спланировать время так, чтобы успеть дать новый материал, написать самостоятельную и решить классные дела. Требовался номер на праздничный концерт, посвященный 7 ноября и стенгазета на эту же тему. Им, конечно, не до Ленина, и не до революции, но ведь должен же кто-то участвовать в делах дружины! Решила начать с самого сложного — общественных дел. На удивление все образовалось быстро: Оля Антипова согласилась сыграть на фортепиано «Аппассионату» — «…любимую сонату Ильича», а за газету взялись Петрушенко и Давыдов — у них симпатия и лишний повод вместе побыть в школе после уроков. Затем новый материал: «Лермонтов — певец Родины и свободы» — только самое главное, все равно все пропускают мимо ушей. Жил мало, написал тоже мало, самое знаменитое — поэма «Мцири». Попробовала почитать:

Старик! Я слышал много раз,

Что ты меня от смерти спас —

Зачем?…

— …Волкова, повернись! Что ты там забыла?

— Эмма Алексеевна, а он щипается!

-Саблин, положи руки на парту! Положи, я сказала!

Тогда пустых не тратя слез,

В душе я клятву произнес:

Хотя на миг когда-нибудь

Мою пылающую грудь

Прижать с тоской к груди другой…

Буряк заржал. Его смех подхватили другие.

— Чего вы смеетесь? Что здесь смешного?

Ну, все, довольно, пора переходить к самостоятельной работе. Хоть двадцать минут в тишине! Расслабиться и заполнить журнал не удавалось – как только Эмма опускала глаза и отвлекалась от класса, начиналась возня, перешептывания, попытки списать с учебника. И учительница оставила журнал, отдалась наблюдению и своим мыслям. Заметила, что Вера Гуревич опять ничего не пишет. И бесполезно задавать вопрос «почему» — ответа все равно не получишь, молчит как рыба. Весной Эмма Алексеевна уговорила завуча перевести неуспевающую по всем предметам девочку в восьмой класс. Рассказывала подробности, мол, мать на инвалидности, родила поздно, отца на горизонте не наблюдается, живут на грани нищеты, и чем быстрее Вера закончит школу, тем быстрее начнет зарабатывать. А уж через год они пристроят ее в какое-нибудь ПТУ. Эмма Веру искренне жалела: не повезло ребенку в этой жизни по всем статьям — начиная с национальности и фамилии и заканчивая внешностью. И умом Бог не наградил. Хотя иногда бывают проблески, непонятные, случайные: то контрольную по алгебре лучше всех напишет, то доклад по биологии, диктанты иногда безупречные. Эмма Алексеевна удивлялась, но списывала это на случайность, может – везение, и сомневалась в нормальности умственного развития Веры. Девочка была какая-то заторможенная, безразличная. Никаких внешних реакций – ни на оценки, ни на отношения ребят, ни на события в классе: пришла, отсидела, ушла. Веру посадили с Буряком, мальчишкой невыносимым, и даже порой подлым. Но она не жаловалась, как предыдущие девочки, не плакала и не возмущалась. И Буряк оставил попытки ее достать, просто переключился на других.

От безделья Эмма Алексеевна стала рассматривать Веру: неуклюжая, грузная, как взрослая тетка, огромный, выпуклый лоб и плоское, бесцветное лицо. Вместо глаз – серые пятна, со слабым подобием ресниц, вместо губ – тонкая, бледная щель. Стала представлять, как бы можно было ее преобразить. Первое – это волосы. Подстричь к черту эти жидкие косички, челку обязательно, чтобы лоб скрыть. Хорошо бы химию легенькую, хоть какое-то подобие пышности на голове. Краситься им, конечно же, рано, но тушь бы исправила положение с ресницами и бровями… Румян чуток – бледна, как смерть! И одежда… А что если ей подарить свой клетчатый костюм? Все равно года три в шкафу висит. Уж всяко лучше, чем это допотопный сарафан! Эмма мысленно вдела Веру в юбку, ощутила натяжение на ее бедрах, дернула, поправила, с знакомым звуком потянула молнию, затормозила на подступах к талии – не дотянула сантиметр, не сошлась юбка! Не беда: сверху закрываем жилеткой. Привычно поправила отложной воротник, стала застегивать прохладные, с перламутром пуговицы. На груди пуговка обвисла, не хватило натяжения ткани — несмотря на взрослые размеры, девочка плосковата. И тут же прихватила складочку подмышками: зашить и все сядет замечательно. Посмотрела на то, что получилось и осталась очень довольна. Представила себе невероятное: переодетая Вера улыбается и благодарит свою учительницу. От умиления у Эммы даже слезы подступили. Очнулась от фантазий, когда прозвенел звонок. Из класса она ушла с твердым намерением вечером заняться костюмом и завтра принести его Вере.

Дома Вера сразу же села за письмо. Темнеет сейчас рано, надо успеть отнести, а уж потом за уроки:

«Здравствуй, моя дорогая Джуличка! Если бы ты знала, как я по тебе скучаю! День прошел у меня как обычно. Мама опять болеет, с кровати не встает, а я стараюсь ее не жалеть, иначе она окончательно раскиснет. Обед ей сварила утром, перед школой, но в комнату не отнесла, хотела, чтобы она дошла до кухни. Вернулась – обед не тронут. Пришлось настоять, чтобы она встала. Она на меня сердится, говорит, что я жестокая, а это не так, просто я ее очень люблю, и хочу, чтобы она боролась за свою жизнь и здоровье. В школе проходили Лермонтова. Эмма Алексеевна говорила какую-то чушь. К примеру сказала, что «мцыри» — это имя! А еще, что Лермонтов написал очень мало. А ведь он за десять лет успел сделать столько, сколько другой не успел за всю жизнь. И был признан только после смерти: за все время творчества ни одной положительной рецензии! Потом писали самостоятельную по прозе Пушкина. Буряк сломал свою ручку, паста вытекла, он вытер пальцы об мой сарафан и отобрал мою ручку. Я расстроилась из-за сарафана, эти пятна не отстираются, а другой одежды в школу у меня нет. Тетя Зоя с маминой бывшей работы обещала мне сшить на новый год юбку шерстяную и блузку в голубой горошек. Даже отрезы показывала. Но до нового года еще далеко, буду отстирывать свой сарафан. Эмма Алексеевна заметила, что я не пишу, но ничего не сказала. Она считает меня дурой, но относится сочувственно. Мне кажется, что она хочет мне подарить что-то из одежды. Тогда надо будет решать, как отказаться и ее не обидеть. Уж лучше бы она Буряка отсадила от меня, и я бы опять осталась одна. У Светы Прохоровой был день рождения. Она всем раздавала конфеты, по две штуки. Одна шоколадная «Радий», с белой начинкой, а вторая карамелька, но тоже в шоколаде. Я съела карамель, а вторую конфету принесла маме. Отдам вечером, сейчас она на меня дуется. На ужин буду варить овсяную кашу на молоке. Я помню, как ты любила овсянку, а еще хлебные сухарики. Я по-прежнему делаю их в духовке, когда есть масло – брызгаю сверху, получается очень вкусно.

Читаю Булгакова. Медленно, по пять страничек в день, чтобы надольше хватило. Антонина Павловна из библиотеки обещала мне дать через месяц «Мастера и Маргариту», у нее дома есть макулатурная книга, но сейчас читает ее сын. Я мечтаю, как на зимних каникулах буду сидеть у батареи в кресле, под бабушкиным платком и читать целыми днями! Но до каникул надо еще дожить. Только бы Антонина Павловна сдержала свое слово! Заканчиваю писать, на улице темнеет. Целую тебя, моя ненаглядная. Люблю и помню. Твоя Вера.»

Вера обулась, не расстегивая в старые войлочные сапоги, надела мамино пальто – оно теплее и свободнее, чем ее собственная куртка, и вышла на улицу. Она направилась через пустырь в сторону жидкого, низкорослого лесочка. Шла по одной ей знакомой тропинке — ступишь в сторону, провалишься в снег. Лес пересекал глубокий, длинный овраг. Весной он утопал в зелени, пенился черемухой. Сейчас же овраг был занесен снегом, влажно чернели голые ветки, и, казалось, что в овраг уже спустилась ночь. Вера осторожно съехала на ногах вниз, и нашла без труда снежный холмик, обложенный еловыми ветками. Вера вспомнила, как в мае выбирала это место: скрытое от посторонних глаз черемухой, образующей шатер, под которым почти не росла трава, и земля была совсем мягкая. Ей тогда удалось выкопать глубокую ямку, чтобы бродячие собаки ее не отрыли. Летом она просиживала здесь часами, а сейчас приходила на несколько минут принести очередное письмо и поправить могилку. На самостоятельно сколоченном крестике масляной краской (нашла на пустыре) было написано: «Пудель Ждулия. Род. 1974. ум. 21.05.1986». Джулька была всего на два года младше Веры, но эти года Вера не помнила, и получалось, что она провела с нею всю свою сознательную жизнь. Собачка была всем – и другом, и собеседником, и компаньоном в играх, и грелкой в холодной, зимней кровати, и врачевателем ран и ссадин. Когда собачка умерла, Вера неделю ничего не ела, плакала ночами, и находила утешение только рядом с могилкой. Беспрерывно вела с ней внутренний диалог, потом начала писать письма. И создалось впечатление, что подруга ее жива, просто уехала куда-то далеко. Такая игра, и Вера это понимала, но кому от этого хуже? Никто никогда не узнает о Вериной тайне, и о боли тоже.

Вера отряхнула от снега все ветки по очереди и подсунула под хвою сложенный листок. Предыдущие письма лежали смерзшейся пачкой – недавно была оттепель, чернила размазались и потекли, а потом подморозило, и бумага схватилась намертво ледяной коркой. Но Веру это не смущало, она даже не думала об этом – она просто ежедневно писала письма своей умершей собаке.

Гуревич Вера Иосифовна, доктор филологии, долгое время преподавала в нескольких западный университетах русскую литературу девятнадцатого-двадцатого века. Потом неожиданно получила письмо от своего отца из Израиля и переехала туда вместе со своей престарелой матерью. Когда мама умерла, Вера очень удачно вышла замуж за бывшего сослуживца, с которым ее роднила любовь к чтению и собакам. Они обзавелись своим домом, в котором нашли приют несколько бездомных животных. В России Вера Иосифовна бывает часто, говорит, что особой надобности нет, но «детство тянет». Своих детей Вере Бог не дал, они с мужем пытаются удочерить девочку из России. В общем, все у нее хорошо – и семья, и работа, и сбывающиеся мечты…


 

 

Подписчикам сайта - в подарок книга "Трудно быть умной". Вы получите ссылку на книгу на свою почту.

 

 trudnobitymnoi

Сюрприз для подписчиков
snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflakeWordpress balloons powered by nksnow
Quick Box - Popup Notification Box Powered By : XYZScripts.com