Сайт » Мои публикации » Истории » ПИОНЕРСКОЕ ПОРУЧЕНИЕ

ПИОНЕРСКОЕ ПОРУЧЕНИЕ

 

Уже прошло много лет, но я до сих пор не могу объяснить чудовищности всего происходящего в тот день, я не могу понять психологии взрослых людей, я не могу простить переживаний, которые впечатались в мой мозг, и никакая психотерапия не в силах их стереть. Мне было всего лишь 10 лет…

Это был пятый класс и ненавистные басни Крылова. Я их запоминала «близко к тексту», как говорила литераторша. Получалось складно, даже лучше чем у Крылова, но в итоге мне ставили очередную «3». Я переживала. Сильно. Даже плакала. Света Воронова — председатель совета дружины, на перемене предупредила: «Усачева, ты сильно снизила показатели по учебе. Если дальше так пойдет, то мы вынуждены будем поставить вопрос о твоем пребывании в совете дружины». Я испугалась: совет дружины — это какая-то сила, способная на многое. Я не знаю на что, но на многое. Я очень дорожила тем, что я член совета, что меня вызывают на совещания, у меня есть свой стул в пионерской комнате, блокнот с изображением двух салютующих пионеров на обложке. Лишиться всего этого — значит умереть. И все из-за противных басен Крылова! Весь вечер я учила «Волк на псарне», и уже в который раз ошибалась: корявые, непонятные выражения как-то автоматически заменялись на привычные, и я плакала от отчаяния, и ничего с эти не могла поделать. Но досидеть до ужасной литературы мне не удалось — меня вызвали с математики в пионерскую комнату. Там уже сидели Сашка Давыдов из параллельного и Оля Шмакова из шестого. Нина Ивановна — грозная, громкая наша пионервожатая восседала во главе, на своем привычном месте; справа, как это и положено — Света Воронова.

— У нас внеочередное совещание, мы пригласили вас, как знаменную группу. Вы знаете, что три дня назад в нашей школе случилось несчастье — погиб первоклассник Вася Мешков.

Да, мы знали. Подобные новости невозможно скрыть, особенно от детей. Вера Жукова позавчера рассказывала, что видела своими глазами все это: мальчишку сбило на автобусной остановке запасным колесом от проезжавшей мимо машины. Верка утверждала, что машина — «скорая помощь», даже не остановилась, и люди вызывали другую «скорую помощь», но было уже поздно.

— Так вот — продолжала Нина Ивановна — решено сделать торжественное прощание на крыльце и проводы в последний путь. Сценарий такой: гроб с телом ставят на крыльцо школы, в первых рядах от гроба- одноклассники с Ноной Аркадьевной, за ними — все желающие. Я читаю прощальную речь, знаменная группа отдает салют…

— Нина Ивановна, мы не можем отдавать пионерский салют- Вася не был октябренком — Света Воронова единственная, кто смеет возражать пионервожатой. Наверное, из-за того, что она дочка завуча Антонины Дмитриевны, а ее все боятся еще больше, чем Нину Ивановну.

— Ты права, и по этому решено принять Мешкова в октябрята посмертно.

Вожатая с грохотом рванула ящик стола, запустила в него руку и достала бренчащую коробочку со значками. Не глядя выудила один и протянула Свете:

— После моей речи ты прикрепляешь октябрятский значок и салютуешь.

Света как-то непривычно робко спросила:

— А к чему крепить-то?

— Как к чему?! К лацкану пиджака, куда обычно… Дальше. Может что-то скажет Нона Аркадьевна, дети говорить не будут — слишком маленькие, не успеют подготовиться. Гроб с телом закрывают и несут на кладбище. Впереди идет знаменная группа. Вот для этого я вас и позвала — будем репетировать проход. Идти далеко, вы идете и задаете темп. Берите знамя и пошли в коридор!

Мы вышли из пионерской, и Нина Ивановна стала нас расставлять:

— Усачева, ты несешь знамя. Вот так, низко, но по земле не волоки. Шмакова и Давыдов — в трех шагах сзади, пионерский салют. И руки не опускайте, даже если очень устанете. Справитесь? Так, встали, и пошли…

Вожатая отбежала в другой конец коридора и вдруг запела: «Там, там, та-там, там-та-да-та-да-тадам!». Мы пошли по коридору на Нину Ивановну.

— Вы чего бежите то? Я же специально вам марш пою! За вами идет оркестр и играет именно в таком ритме. Вы должны подстроиться под ритм. Так, пробуем еще раз!

Я с трудом несла знамя, старалась наклонить его, как можно ниже, но тяжелый бархат то дергался вверх, то мел пол.

— Господи, Усачева, ты что, знамя удержать не можешь?

— Нина Ивановна, может Саша понесет?- Света наблюдала за всем из проема пионерской.

— Нет, погиб мальчик, значит, нести знамя должна девочка.

Я не поняла почему, я вообще мало чего понимала в происходящем, но верила, что раз вожатая так говорит, то это правильно.

— Знаете что, давайте поменяем знамя на октябрятский флажок — он легче. Вот если бы хоронили пионера или комсомольца, то тогда это знамя дружины. А раз октябренок, да еще только что принятый, пусть будет флажок. Света, неси флажок!

У меня забрали тяжелое знамя и флажок показался просто пушинкой. Тонкое древко висело над полом именно под тем углом, как требовала вожатая, и мы, пройдя три раза по коридору под «там-там-тадам» вернулись в пионерскую.

— Значит так, вы сейчас идете в спортзал и там продолжаете репетировать. Никуда не уходить, вы в любой момент можете понадобиться!

Пустой спортзал показался неимоверным счастьем — можно делать все, что захочется и никто на тебя за это не будет орать. Я воткнула флажок в углу за батарею и завалилась на маты. Рядом упала Ольга:

— Вот повезло — у нас контрольная по истории…

— А у меня сегодня «Волк на псарне» должны были спрашивать… Да, повезло… А ты не боишься?

— Чего?

— Трупа?

— Я смотреть на него не буду, а то еще приснится чего доброго.

— Девчонки, подержите канат!- Сашка никак не мог добраться до потолка, канат раскачивался, как колокол. Мы бросились помогать. Сашкины ноги поднимались рывками вверх и вдруг стремительно проскользили вниз. На физре за такие фокусы поставили бы пару — спускаться надо было медленно, перебирая руками.

— Ух ты, руки не содрал?

— Не, только обжег малехо. Кто теперь?

— Хитрый, мы же в юбках!

— Как хотите…

На канат мы все же слазили, и по бревну походили, и на брусьях. А нас все не звали. Прозвонил звонок на длинную перемену и мы решили, что пойдем в столовую: не понятно, когда эти похороны, не с голоду же умирать. В столовой уже толпился наш класс, все спешили, боялись не успеть поесть. Мы же в очередной раз прониклись чувством своей исключительности — нам торопиться некуда, у нас похороны. Об этом рассказали буфетчице тете Зине, которая протирала столы в опустевшей столовой.

— Вот горе то, единственный сыночек. И родила она его поздно, теперь уже не восполнишь. И за что бабе такое наказание? Как пережить то такое, как в разуме остаться?!

После этих слов стало как-то не по себе: я поняла, что нам предстоит. Поняла, что это не выступление на школьном спектакле, и не чтение стихов на 9 мая возле памятника — это намного серьезнее и страшнее. Мы вернулись в спортзал и уселись на скамейку. Ничего не хотелось, только домой, или даже на урок, но это не возможно. Я пионерка, и член совета дружины, и знаменная группа — не могу не выполнить свой долг.

Уже закончился последний урок, и в школе стало совсем тихо, только старшеклассники шумели где-то на верхнем этаже, а за нами все не приходили. Мы решили идти в пионерскую. Нина Ивановна сидела на прежнем месте и что-то писала, наверное, прощальную речь.

— Задерживаются они. В морг звонили, нам сказали, что только что выехали, матери плохо стало, врача вызывали. Вот и одноклассников пришлось отпустить, изнылись все. Остались только ближайшие друзья, двое, и Нона Аркадьевна конечно. Ну, ладно, девятый класс во вторую смену, их выведем- то ли нам, то ли самой себе, не поднимая глаз, проговорила вожатая и опять продолжила писать. И мы опять поплелись в зал…

Света Воронова ворвалась стремительно, была она какая-то испуганная: «Быстро, на крыльцо, едут!»

На крыльце стояли несколько старшеклассников, кучка учителей, Нона Аркадьевна за руки держала двух пацанов. Было как-то тихо и неподвижно, люди, казалось, вжались в стены, и никто не хотел приближаться к табуреткам, стоящим посередине крыльца. Нас вытолкнули вперед. Нина Ивановна поставила нас на нужное место. По школьной аллее медленно, вперевалку ехал желтый автобус. Он остановился перед крыльцом и с противным, лязгающим звуком открыл двери. Я ждала, что покажется гроб, но стали выходить люди- черные мужчины и женщины, несколько человек с музыкальными инструментами. Гроб достали откуда-то сзади — очень маленький, как не настоящий, красный с черными оборками по краям. Двое мужчин несли его за ручки обыкновенные дверные ручки, как у нас дома. Несли прямо к нам, на табуретки.

— Салют, салют поднимите руки!- зашептала вожатая, и Саша с Олей послушно подняли руки. Я решила, что пора опускать флажок. «Только не смотреть в гроб, только не смотреть…» — мысленно твердила себе. А гроб поставили совсем рядом, чем-то щелкнули и сняли крышку. Как-то краем глаза уловила ужасный желтый цвет внизу, и мне стало плохо, тошнота подкатила к горлу и я судорожно сглотнула. Флажок качнулся и на мгновенье опустился в гроб. Я отвернулась в сторону и увидела маленьких испуганный мальчишек, прижатых к учительской юбке. Из школы выскочили старшеклассники, но нут же затормозили и попятились назад. Нина Ивановна суетливо подталкивала всех ближе, но ребята не подходили. Из автобуса под руки вывели бабушку, сгорбленную, с растрепанными серыми волосами. Ее почти тащили, она слабо перебирала ногами. Откуда-то появилась третья табуретка, и на нее усадили старушку.

— Мать — пронеслось со стороны учителей.

Она не глядя опустила руку в гроб, и за этой рукой уцепился мой взгляд, я потеряла контроль и посмотрела. Живая рука схватила маленькую, совсем желтую ручку и стала ее поглаживать пальцами.

— Товарищи! Друзья! Сегодня мы провожаем в последний путь ученика нашей школы, нашего товарища Васю Мешкова…

Мать вдруг издала протяжный, низкий звук, совсем не похожий на человеческий, и стала качаться. Нина Ивановна в растерянности замолчала. Женщина завыла громче и я почувствовала, что сейчас упаду. Сзади оказалась вожатая, и я уперлась спиной в ее живот, но рука вожатой тут же отстранила меня.

— Вася был хорошим, прилежным учеником…

— Я слышала слова, но не понимала, что они означают, все силы уходили на то, чтобы не упасть и не смотреть вниз. Заметила, что мои щеки мокрые от слез, но в то же время я улыбалась. Как будто смотришь кино: плачешь и понимаешь, что все это понарошки. Люди говорили, двигались, мелькнула спина Светы. «Она прикалывала значок» — подумала я. Потом все опять зашевелилось, и меня подтолкнули к ступенькам. «Все, это закончилось, гроб будет сзади и мне не надо бояться. Сейчас пойдем на кладбище» — поняла я и вышла на аллею, встала спиной к школе. За мной встали, как учила Нина Ивановна — в трех шагах, Ольга с Сашкой. Это было уже не страшно, мы так много раз ходили. Сейчас зазвучит музыка и пойдем. Музыка зазвучала как-то пронзительно, надрывно и совсем близко. Опять захотелось плакать. Я чувствовала, что с каждым ударом барабана что-то вздрагивает у меня в груди. «Усачева, иди, иди»- зашипел Сашка. И я пошла. Сначала по аллее, потом вышла на дорогу. На ту самую дорогу, где погиб этот мальчик. А вдруг сейчас поедет машина и меня тоже собьет? И машина действительно появилась — большой, синий грузовик выехал из-за поворота, а я иду прямо на него, посередине дороги. Но грузовик затормозил, съехал на обочину, поехал совсем медленно. «Бум-бум» — бил барабан, гулко топали шаги людей сзади, как-то неестественно сильно стучали мои собственные шаги, но сильнее всего я слышала стук своего сердца. Почему-то в горле. Постоянно сглатывала, пыталась опустить его на положенное место, но мне это не удавалось.

— Пионерка, не спеши, люди за тобой не поспевают! – голос был какой-то обычный, живой и будничный. Я оглянулась. Большой, усатый дядька с барабаном улыбался мне: «Не спеши, говорю…». «И зачем детей на кладбище потащили?!» — услышала его уже спиной. Сразу стало как-то легче. И чего бояться? Вот иду, как и учили, флажок несу правильно, и до кладбища уже недалеко. А потом домой… Вдоль дороги встречались люди. Все останавливались и смотрели. Мне казалось — на меня. И я постаралась сделать «торжественное лицо» — такое, как на День Победы, тогда я тоже шла в знаменной группе, только с салютом, а не со знаменем. Музыка была, правда другая, но люди точно так же останавливались и смотрели, многие плакали.

Когда подошли к кладбищу, свернули с дороги, стало уже темнеть. У калитки возникла неразбериха — я не знала, куда надо идти, остановилась и увидела, что людей осталось совсем мало: музыканты, несколько мужчин, которые несли гроб, родственники поддерживали под руки мать и все. Никого из школы, за исключением нашей знаменной группы, не было. «Может, мы тоже можем уйти?» — подумала я, но тут из глубины кладбища выскочил грязный мужичок и, глядя прямо на меня, крикнул: «Сюда идите!». Я пошла — между могил, к яме и куче песка. Опять откуда-то табуретки, опять на них ставят гроб, и отступить некуда: сзади оградка соседней могилы. Гроб открыли, и я сразу же посмотрела вниз. Как — будто попала в западню, и уже ничего сделать нельзя — надо смотреть! Совсем рядом, почти касаясь моего живота, бортик гроба, оббитый черной лентой, такой, как девчонки в школе завязывают в будние дни, а чуть дальше — неживая детская головка. Слипшиеся, редкие волоски, а под ними видны грубые швы — обычными, толстыми нитками, неровные швы через всю голову. Острый, торчащий носик, белесый брови и склеенные ресницы. От глаза до виска еще один шов, первый стежок прямо на глазу. И запах — сладкий, приторный, медицинский запах. Я смотрела, как заколдованная, не могла заставить себя отвести взгляд, и чувствовала, что все вокруг стало покачиваться. Как будто мы на море, и это корабль, и его качает… От этой качки тошнит. Женщина упала на гроб неожиданно, молча, накрыла собой всего мальчика и затряслась. И тут качка стала очень сильной, мои ноги оторвались от земли, и я поплыла. Очень высоко, и очень приятно, потому, что видела только небо, и верхушки деревьев. А потом увидела лицо с усами и поняла, что меня несут на руках. Тот самый музыкант с барабаном. Он уносил меня прочь от похорон, от мальчика с зашитой головой, от страшного воя матери этого мальчика, и я не сопротивлялась, я безвольно висела на его руках. Мужчина занес меня в автобус и положил на заднее сиденье:

— Ты где живешь, пионерка?

— В Мартыновке.

— Сейчас домой поедешь, нечего детям по кладбищам шляться…

И водителю:

— Слышь, Вовка, отвези девчонку в Мартыновку. Там мать рыдает — дело долгое, еще с полчаса. Совсем охренели педагоги чертовы — детей на похороны послали. Двое других ушли, а эта стоит за гробом, качается.

— Дяденька, а где мой флажок?

— Да на фига он тебе нужен?

— Меня в школе ругать будут…

— Во придурки! Ладно, принесу сейчас тебе твое красное знамя…

…Домой я приехала поздно, было совсем темно. Мама готовила на кухне:

— Ты где была-то, на улице ночь?

— Выполняла пионерское поручение…

— Доплелась до постели, поставила флажок за спинку кровати и провалилась в тревожный, влажный сон.


 

 

Подписчикам сайта - в подарок книга "Трудно быть умной". Вы получите ссылку на книгу на свою почту.

 

 trudnobitymnoi

Сюрприз для подписчиков
snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflakeWordpress balloons powered by nksnow
Quick Box - Popup Notification Box Powered By : XYZScripts.com