Сайт » Мои публикации » Истории » Лето в деревне.

Лето в деревне.

Я никак не могу понять, что запускает механизм детских воспоминаний. Слово, образ, запах, движение, все неуловимо, как-то очень тонко и не осознаваемо. Неожиданно, вдруг наваливается на тебя комом, лавиной, и несет, и не остановиться. Детство, пожалуйста, не надо, только не туда! Пусть лучше будет мартовский день — пронзительная голубизна и снег белый-белый, деревья черные, и искры сосулек. Глаза слезятся, надо щуриться, чтобы хоть что-то видеть. У нас вторая смена, и мы прыгаем с крыши сарая в сугроб. Это счастье скоро кончится, просто физически чувствуешь, как движется время, и скоро уже кого-то позовут домой. Это сигнал для всех — пора в школу. Но пока еще этот кто-то не вышел на крыльцо и не крикнул: «Домой!», мы лезем, карабкаемся по утоптанному снегу на крышу, там, где она пониже, и, по черной, оттаявшей толи бежим на высокий край. Думать нельзя, и останавливаться нельзя, иначе станет страшно, надо прыгать быстро, в промятый снег, задохнуться в полете от ужаса и больно впечататься в осевший сугроб. В этом восторг, радость и ужас одновременно. Боже, как давно не было этого в моей жизни! Пусть хоть в воспоминаниях, ощущениях, запахах, звуках того дня…Но нет, усилий воли хватает ненадолго, детство несет меня в другую сторону…

Бабушка. Почему бабушка? Ведь я ее совсем не помню. Несколько раз в летние каникулы мама отвозила меня на недельку к бабушке. Там был ярко-желтый дом, река с плотиной, озеро с улитками, кусты смородины и какие-то дачные девочки, с которыми меня постоянно знакомили. Бабушка меряет мне платье. Я чувствую его шелковый, скользкий холодок. Платье зеленое, все в листьях. Я стою в нем, расставив руки, а бабушка передо мной на корточках, во рту булавки. Это хорошо, что булавки — значит она не будет ничего говорить. У бабушки вставные зубы, я очень боюсь их увидеть так близко. Но булавки перекочёвывают на платье, и бабушка начинает говорить. Я стараюсь не смотреть ей в рот и постоянно туда смотрю. Зубы неестественно крупные, посаженные в розовую десну, управляется ими бабушка с трудом, по этому говорит не четко и брызгает слюной. К тому же я чувствую запах изо рта, сладковато-теплый, удушливый. Меня начинает подташнивать. Мама говорит, что моя частая тошнота, как и мой плохой аппетит, и моя худоба от глистов. Тошнит меня по любому поводу. Обычно я пытаюсь съесть что-то соленое или корку хлеба. Но сейчас я приколота булавками, и стою перед бабушкой, и нет никакой возможности уйти. Наконец пытка примеркой заканчивается, я выбегаю на крыльцо и жадно хватаю ртом воздух. Мне неловко перед бабушкой, я сорвалась, как сумасшедшая, как только она сняла с меня платье. Я почти не дышала, не пускала в свой нос этот жуткий запах. Бабушка что-то спрашивала, а я лишь кивала головой и натянуто улыбалась. Я стою на крыльце, дышу глубоко и мне стыдно, что меня тошнит от бабушки. Это уже не впервые, особенно ужасно, когда она бросается меня целовать, прижимает мою голову к груди, и я задыхаюсь от запаха лекарств, которыми пропахла вся бабушкина одежда, и она сама. Меня тошнит от бабушкиной любви. Не в переносном смысле, а в прямом. Я знала, что так будет — в прошлое лето еле выдержала две недели, но все равно согласилась приехать. Я очень похожа на отца, бабушкиного сына, и единственная внучка, остальные ее внуки- мальчики, которых я никогда не видела, как, впрочем, и отца. Нет, все живы — здоровы, но есть какая-то давняя история, связанная с моими родителями, из-за которой все мои родственники по отцовской линии, за исключением бабушки, обходятся без знакомства со мной. В том числе и отец. С того возраста, когда стала себя осознавать, я знаю, что отца у меня нет. Акула съела. Как, при каких обстоятельствах, я не интересовалась, просто приняла факт его гибели от зубов акулы, чем очень забавляла воспитателей в детском саду. Потом оказалось, что он все же есть, но он плохой, у него другая семья, другие дети — это все говорила мама, и я не на что не рассчитывала. Потребность в отце или уже пропала, или еще не появилась, была мама, бабушка, и много других маминых родственников, мне этого хватало. Бабушка периодически приезжала к нам домой, привозила мне какие-то подарки, ношеные шерстяные платьица, которые покупала у дачников.

— Это Светочкино, Нинель Сергеевны внучки. Она Ирочкина ровесница, но покрупнее, вырастает быстро, сносить не успевает. А родители у нее артисты, все покупают заграничное. К тому же — чистая шерсть. Я за банку варенья взяла, и еще рассады клубничной им дала…

Платья мне не нравились, я до сих пор могу описать, как они выглядели, и до сих пор мое тело хранит память о шерстяном прикосновении материи, после которой все чесалось.

Я люблю одиночество. Убегаю на речку и сижу на мостике, подолгу наблюдая за мелкими рыбешками. Река блестит, ее прозрачность выдает все содержимое, до последнего камушка. Иногда можно увидеть большую, черную рыбу. Она встает носом против течения и стоит долго, сопротивляясь потоку. Деревья отражаются в воде точь-в-точь, получается двойная картинка. Мне не скучно одной, про себя я постоянно веду разговоры- то с рекой, то с деревом, то с черной рыбой. И, кажется, что слышу ответы — в порывах ветра, шелесте листвы, журчании и бульканье. Это вера во что-то, незримо присутствующее рядом, и ощущение, что я часть этого. Теперь я могу сказать точно, что в детстве верила в Бога, но сама об этом не знала.

Я люблю одиночество, но бабушка постоянно находит мне подруг. В соседнем доме живут дачники. У них есть скучная девочка Таня. Она целый день сидит на качелях и не качается. Я не могу сопротивляться бабушке и выдерживаю унизительную процедуру знакомства с Таней. Таня смотрит на меня немигающими, круглыми глазами и молчит.

— Ну, вот и хорошо, вместе веселее, поиграйте здесь, а я пока в магазин схожу — и бабушка уходит.

Не понимаю, зачем меня надо было вести к этой бессловесной, тупой девчонке, как будто я жаловалась на скуку!

— Можно, я покатаюсь?

Таня молча слезает с качелей. Я начинаю раскачиваться все сильнее, ноги взлетают в небо, платье надувается пузырем. Качели хорошие, очень высокие, с удобным, широким сиденьем. Краем глаза вижу, как Таня развернулась и медленно ушла в дом. Я быстро торможу качели и сбегаю с чужого двора. Ну, вот и познакомились. Больше я никогда не была на Танином дворе.

Но одна подружка у меня все же заводится. Та самая Светочка, платья которой я донашиваю. Самое привлекательное в дружбе, это комнатка с низким, наклонным потолком на втором этаже дома. Эта комната Светочкина, загадочное девчоночье царство с журнальными, яркими картинками на стене, фотографиями артистов, фантиками в конфетной коробке и невероятными историями, рожденными нашим богатым воображением. Истории «взаправду» рассказывались на скрипучей кровати с панцирной сеткой. Обязательным условием было абсолютное доверие к тому, что рассказывается, без тени сомнения, что это было.

— …И еще там был карлик. В цирке часто выступают карлики, они там целыми семьями живут. Так вот, этот карлик влюбился в воздушную гимнастку. А она была самая красивая артистка, в нее сам директор был влюблен. А карлик ей ничего не говорил, про то, что в нее влюблен. Она бы все равно за него замуж не вышла. Он только смотрел и страдал, и еще хранил вещи, которые она трогала. Вот поест она в столовой, а он эту вилку, которой она ела, незаметно заберет и хранит на память. И вот, однажды гимнастка сорвалась и упала с большой высоты. Она умирала в больнице, ей нужна была кровь. Врачи приехали в цирк и попросили у людей сдать кровь. Но никто не соглашался, даже директор испугался сдавать кровь. Один карлик согласился. Его отвезли в больницу и стали перекачивать кровь. Крови надо было много, а карлик ведь маленький. И он отдал ей всю кровь, а сам умер…

У Светочки все истории были про любовь, и в конце кто-то умирал. Ее родители работали в цирке, она говорила, что артистами — мама дрессировщицей, папа- фокусником. Однажды они приехали на дачу, и я впервые усомнилась в правдивости моей подруги: как может эта толстая, рыжая тетенька быть артисткой! Папа тоже не тянул на фокусника — угрюмый, высокий дяденька с очень тихим, невнятным голосом.

А я рассказывала страшилки. В них принимали участие мои знакомые люди, и я сама, а ужас всегда оставался чем-то таинственным и развязка истории неясной. Свету это не устраивало, она требовала пояснений:

— И куда ребенок то пропал?

— Никто не знает, с тех пор его никто не видел. Но каждый раз утром на стене появлялся новый рисунок.

— Это он рисовал?

— Никто не знает.

— А они бы попробовали остаться в его комнате ночью и проследить…

— Пробовали, но ровно в полночь засыпали и просыпались только утром.

— Можно же было поставить кинокамеру и снять все, что происходит в комнате…

Меня раздражала настойчивость Светы — тайна она и есть тайна! Иногда мы даже из-за этого ссорились, и я опять получала свое одиночество и погружалась в мир, куда нельзя больше впускать никого.

На первых порах бабушка порывалась со мной спать, но очень быстро я упросила ее разрешить мне ночевать в летнее кухне. Конечно, одной было страшно, особенно после историй, придуманных мною, но все же лучше, чем с бабушкой. Иногда ночью я просыпалась от звуков на улице, совсем близко — под окнами или за дверью. Кто-то шуршал, топал, вздыхал. И в эти мгновенья я клялась себе, что, если останусь жива, то завтра лягу в доме. Но наступало утро, и я забывала о своих обещаниях.

Однажды к бабушке приехала в гости сестра, моя двоюродная бабушка. Она долго трясла меня, прижимала, как бабушка, к себе, влажно целовала и говорила, как я похожа на своего отца. Сестра была помоложе, и зубы у нее были свои, но она так же пахла лекарствами и еще табаком. Я стала называть ее «тетей», чтобы не путаться в бабушках, и она очень обрадовалась. По случаю сестры был накрыт стол в комнате, выставлены банки с огурцами и грибами, сварена картошка, нарезана привезенная из города колбаса. Бабушка с сестрой пьют водку маленькими рюмочками и болтают без умолку. Я наелась всего вкусного, особенно много маринованных огурцов, и незаметно выскользнула в соседнюю комнату. Двери в ней нет, только занавеска на веревочке. Я улеглась на высокую бабушкину кровать и стала листать журналы «Крестьянка». Пропускала статьи про знатных колхозниц и огород, смотрела картинки с модами и советы по дому. Советовали из молочной бутылки сделать вазу или сплести коврик из старых тряпочек. Я старалась запомнить, чтобы потом украсить свой дом вазочками и ковриками, и даже представляла, какой у меня будет свой дом, вернее, квартира, обязательно с балконом, на котором я буду выращивать цветы. Или клубнику в бочке, как советовали в журнале. Откуда у меня появится эта квартира, я не думала, она прилагалась в придачу к взрослости — вырастишь и появится. Еще у меня в мечтах появлялись дети, девочка и мальчик, обязательно двойняшки, а муж всегда был в командировке. Он звонил по телефону, привозил подарки и тут же исчезал. Образ мужа был намного условнее, чем образ вазочки из молочной бутылки…

— …Шлюха она и есть шлюха…Зачем муж ей нужен был — одна помеха! У нее же мужиков толпа. Она и одевается, как распутная — каждый раз в новом платье! Приезжала в кримпленовом, красном, и вырез на груди. И мазилок разных у нее целая этажерка, и побрякушки всякие. Ребенку лишний раз платья не купит, ходит дочка в обносках. Если бы не я, совсем голая бы осталась. И еще голодом ее морит. Посмотри, какая худющая — кожа да кости. Я вот на лето возьму, откормлю, приодену, на следующий раз опять синюшную привозит. Она же ее на одних макаронах и картошке держит. Слыхано ли — ребенок молоко не пьет! А не пьет потому, что ее никогда им не поили. Она и у меня есть отказывается, желудочек то совсем птичий стал с такой матерью…

— Она, наверное, на радостях во все тяжкие пустилась – что ты ребенка то забрала! Таких мамашек надо прав на детей лишать, уж лучше в детском доме расти, чем блуд этот и разврат видеть. Надо же, а сразу и не скажешь, как будто приличной в девках была…

Я сразу поняла, что речь обо мне и моей маме. Сердце стучало гулко и захотелось плакать. Я не хочу жить у бабушки, я к маме хочу! К моей любимой мамочке, скорее, к себе домой! Не нужны мне бабкины платья, и огурцы ее не нужны, и сама она мне не нужна — вонючая, противная бабка! Если они сейчас меня здесь увидят, то, наверное, убьют, чтобы я ничего маме не рассказала. Как убежать: домой я все равно сама не доберусь, у меня нет денег на билет! Надо написать письмо маме, прямо сейчас, и отнести в ящик вечером. Может быть, завтра она его получит и сразу приедет. Бумага нашлась на тумбочке, и карандаш там же.

«Милая моя мамочка! Забери меня срочно от бабушки. Она меня не любит и тебя ненавидит. Она говорила тете Шуре, что ты меня не кормишь и ничего мне не покупаешь. У бабушки все не вкусное, я ничего не ем, только смородину и малину. Еще она меня ругала, когда я испачкала новое платье. А оно мне совсем не нравится, я его брать не собираюсь. Я хочу к тебе. Забери меня, пожалуйста, срочно!!!».

Разговор в соседней комнате продолжался, но он уже был о каких-то незнакомых мне людях. Я дописала письмо и стала думать, где у бабушки могут быть конверты. Наверное, в комнате, под телевизором. Когда они уйдут из комнаты, я найду конверт и сразу же отошлю письмо. А пока его надо спрятать. Я засунула сложенный листочек в стопку глаженого белья, и немного успокоилась. Решила, что надо притворится спящей, тогда они не догадаются, что я все слышала. Я лежала, свернувшись калачиком, на большой бабушкиной кровати, а в ушах у меня звучали обидный бабушкины слова: «Шлюха, себе все покупает, ребенку есть не дает…». И слезы стояли в горле, и я старалась перебить глупые слова — «Мамочка, забери меня поскорее!». Мне казалось, что мама сейчас же должна услышать их, и может уже сейчас она едет за мной…Проснулась я от того, что бабушка меня сдвигала к стенке. В комнате было темно, бабушка с длинными, распущенными волосами и в белой рубахе, укладывается рядом. От мысли, что мне надо будет спать с ней всю ночь, я вскочила: — Бабушка, я пойду к себе, на кухню!

— Куда ты пойдешь, ночь на дворе…

— Ничего, я быстренько…

И стремительно, чтобы бабушка не опомнилась, во двор, к своей летней кухне, добежать и закрыть дверь на крючок. А там спасительная кровать, и нет рядом пахнущей лекарством и водкой, храпящей бабушки.

Мама приехала только через пять дней. Всю дорогу я жалась к ней, заглядывала в глаза, с удовольствием вдыхала знакомый запах духов. Только в автобусе вспомнила, что письмо так и осталось у бабушки в белье. Она его нашла, и написала маме что-то гневное, мама ей ответила — короче, она поссорились. Больше я у бабушки не гостила, и никогда ее не видела. Позже, уже когда я выросла и вышла замуж, и у меня была своя квартира, с балконом и вазочками, мы втроем, с мамой и моим мужем, ездили на могилу к бабушке. Мама сажала цветы в стылую, сентябрьскую землю, а я искала в себе чувства к бабушке. Но их не было, остались только ощущения холодного, зеленого шелка и душный запах лекарств.

 


 

 

Подписчикам сайта - в подарок книга "Трудно быть умной". Вы получите ссылку на книгу на свою почту.

 

 trudnobitymnoi

Сюрприз для подписчиков
snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflake snowflakeWordpress balloons powered by nksnow
Quick Box - Popup Notification Box Powered By : XYZScripts.com